ЗООИНФОРМ-СИТИ
zooinform.ru
ЗООИНФОРМ-СИТИ
Мой друг кошка
Звездные питомцы
Вход для зарегистрированных пользователей
ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ
Войти через
НАВЕРХ
Питомники

Звездные питомцы
Оглавление раздела
28.02.2015.

Владимир Войнович: «И вот у кошки появился я»

Мария Костюкевич
Фото Ирина Горькова

 

«...Ефим схватил заявление, вскочил на ноги, похлопал по карманам, достал очки, нацепил их и прочитал: «Принять заказ на головной убор из меха «кот домашний средней пушистости».
— Кот домашний, — повторил Ефим неуверенно. — Это что такое «кот домашний»?
— Вы что, никогда кошек не видели? — наконец директор, кажется, удивился.
— Нет, почему же, — возразил Ефим. — Кошек я, в общем, видел, у моего соседа кошка недавно пропала. Но чтобы из кошек шили шапки, этого я, признаться, не знал. А, извините за некомпетентность, кошка считается лучше кролика или хуже?
— Я думаю, хуже, — предположил директор лениво. — Кроликов разводить надо, а кошки сами растут...» 

Отрывок из повести В. Войновича «Шапка»

 

Писатель Войнович и кошка Муся — добрые друзья. Владимир Николаевич позволяет Мусе прыгать на клавиатуру компьютера и участвовать в творческом процессе, а она в знак благодарности таскает ему на кровать мышей и крыс из его дачных владений. Кроме того, они практически ровесники (если пересчитать Мусины одиннадцать на человеческие годы), так что им есть о чем поговорить... или просто помолчать. Главное, чтобы не помешал непоседливый щенок Нюша, с недавних пор внесший сумятицу и веселье в размеренную жизнь обитателей скромного поселка Советский писатель.

 


Биография
Владимир Николаевич Войнович — писатель, поэт и драматург. Родился 26 сентября 1932 года в Сталинабаде (Таджикская ССР). Во время службы в армии (4 года в Польше) начал сочинять стихи. Дважды поступал в Литинститут, но не был принят. Работал редактором на радио, где написал знаменитую «Песню космонавтов» («На пыльных дорожках далеких планет останутся наши следы...»), и еще 40 текстов песен. В 1961-м в «Новом мире» вышла первая повесть, принесшая успех молодому автору, — «Мы здесь живем». 
За активную правозащитную деятельность и сатирическое представление современной действительности подвергался преследованию, в 1974 г. исключен из Союза писателей СССР. В 1980-1992-м жил в эмиграции в ФРГ, затем в США.
В числе произведений — трилогия о солдате Иване Чонкине: «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», «Претендент на престол» и «Перемещённое лицо» (2007 г.), «Кот домашний средней пушистости» (совместно с Григорием Гориным, по повести «Шапка»), проект Государственного гимна России, роман «Москва 2042», «Автопортрет. Роман моей жизни» (2010 г.).


 

Муся домашняя средней пушистости

— Владимир Николаевич, а можете составить литературный портрет своей кошки?
— Муся непростая кошка, капризная. Мы ей постоянно покупаем разную кошачью еду — все эти готовые корма, а Муся морду воротит от них и просит какой-нибудь деликатес вроде колбасы. Все время мяукает и клянчит кусочек. А потом спит. Вот такая у меня кошка. Она беспородная, ей уже много лет. И, надо сказать, когда я пришел в этот дом, кошка тут уже существовала.

 


— То есть получается, что это вы пришли в «кошкин дом»?
— Да, я у нее появился. Дело в том, что когда-то моя жена — в то время еще не жена (ну, я не буду вам рассказывать всю свою историю жизни, потому что это было давным-давно, когда у нее еще был ее покойный муж) — подобрала маленького котенка. И выросла вот такая кошка. Она хоть и старая, но охотник хороший: ловит на даче полевых мышей и приносит их в дом. А один раз крысу положила мне на кровать — как подарок. Такие подарки меня не очень-то радуют, но ругать кошку язык не поворачивается. И продолжается наша любовь, потому что вообще-то Муся — существо трогательное. А сейчас у нас появилась собачка — ее мне подарила жена.

— Неспроста подарила? Вы хотели ее?
— Да, но я хотел ее неопределенно. А когда ее подарили, у нас как-то так любовь с первого взгляда случилась. Собаку зовут Нюша. У нас простые имена — Муся и Нюша. Теперь кошка все время находится в состоянии стресса: щенок подбегает к ней знакомиться, третирует Мусю, а та прячется за холодильник. Но вот теперь Муся нашла выход из положения: у меня тут на второй этаж крутая лестница, и собака по ней ходить, конечно, может, но только наверх. Назад — боится. И кошка все поняла, лезет по лестнице наверх и спит на диване.

 


— Кошка — она больше чей друг в семье? Или она сама по себе?
— Она общий друг. Хотя, действительно, и сама по себе тоже. Мне кошки нравятся, хотя они и не очень контактные, что ли… От собаки как-то больше чувствуешь ответ: когда я после долгого отсутствия возвращаюсь домой, она радуется, прыгает, а кошка выходит не спеша, подойдет, о ногу потрется, делая вид, что это не нога вовсе, а какой-то столб. У них довольно своеобразные отношения с людьми.

Часто, когда я работаю, например, за компьютером, Муся приходит ко мне, прыгает сначала на колени, потом перелезает на клавиатуру компьютера, топчется и даже думает, что помогает, что это так и полагается. А когда я ее сгоняю, она очень сердится. 

— Значит, творческий процесс ее все-таки притягивает. А как вы думаете, что ей в вас не нравится?
— Ей во мне? Я не могу сказать. Я такой хороший. Я ее кормлю, глажу, жалею, когда собака ее обижает, беру на руки, говорю: «Ты ее не бойся, она глупая!»

 

Тяжелые времена

Мусин диван стоит на втором этаже писательского дома — в художественной мастерской Владимира Николаевича. Среди расставленных «наивных» картин кисти Войновича — автопортретов, пейзажей, зарисовок знакомых и незнакомцев — тепло и уютно. Кажется, Муся чувствует себя здесь королевой и даже не обращает особого внимания на вертящегося вокруг джек-рассел-терьера Нюшу.
 


— А кошка ведь так и по морде может дать! — предполагаю я, имея ввиду доступность простодушной Нюшиной физиономии.
— Нет, меня она не тронет, — с расстановкой произносит Войнович то ли в шутку, то ли всерьез. Мы же тем временем дополним Мусину историю разоблачающими подробностями от жены писателя, Светланы Яковлевны:
— Много лет назад мне подбросили маленького котенка — к дверям моей московской квартиры на 7-м этаже. Через какое-то время звонят соседи: «Светлана Яковлевна, смотрите, какой симпатичный котенок к вам прибился. Возьмите его». А пока соседи со мной говорили, он уже пробежал ко мне в кухню. Ну и пришлось взять... Муся жила с нами год в Москве, а потом переехала на дачу. Кошка со своенравным характером все время пытается приучить всех нас жить так, как ей удобно. Например, она уходит гулять вечером, и мы не можем сдать дом под охрану, потому что на кошку может сработать сигнализация. Но ничего, мы уже как-то приспособились. И когда ее нет, мы уже волнуемся — где она, что с ней. Она избалована Владимиром Николаевичем, который все ей разрешает. Пока у нас не появилась собачка, главное место в доме занимала Муся. Правда, теперь он так же балует Нюшу.

 


— Есть вещи, которые кошке в вас не нравятся?
— Кошке в данный момент не нравится, что у нас появилась Нюша и что мы больше внимания уделяем собаке. Муся все чувствует и очень ревностно к этому относится. Сейчас у нее очень тяжелые времена. Она тоже приспосабливается, но еще не очень получается. 

 

Глашатай Победы

— Когда вся страна дружно обсуждала ученого чудака Перельмана, отказавшегося от миллиона долларов, я подумала, что он мог бы стать ярким героем в вашем будущем романе, как когда-то Чонкин. А как вы считаете, время бескорыстных Чонкиных-Перельманов на сегодня прошло или нет?
— Героем? Может быть, что-то в нем есть от Чонкина (Войнович задумывается, потом смеется. — Примеч. авт.). Время Чонкиных никогда не пройдет, они будут существовать при всех режимах и условиях. А о Перельмане мне трудно что-нибудь сказать. Я в этом смысле человек приземленный и думаю, что правильнее было бы отдать деньги нуждающимся, если самому не нужно. В то же время этот поступок восхищает: такой князь Мышкин, к которому проникаешься уважением... Загадочный человек. Кто-то сказал, что это был пиаровский ход, и он таким способом привлек к себе внимание. Конечно, привлек. Но я почему-то уверен, что он человек натуральный и принял такое решение не из хитрости. Но я бы деньги взял. Может быть, какую-то часть отдал... «Дай счастливому денег и не забудь про меня...» — я помню эти строчки.

— Он говорит, что деньги ему не нужны...
— Ну, деньги всем нужны. Хотя я знал людей, которым они не были нужны. У меня отец был такой. Он жил на пенсию в 60 рублей и говорил, что ему этого вполне хватает и больше не нужно. Мой отец вообще был аскет.

— А ваш отец был для вас примером в детстве?
— Да, конечно, но в то же время я критично относился к его образу жизни. Просто, с одной стороны, для меня это слишком высоко, а с другой — я этого не совсем хочу. Мой отец был крайним аскетом и хотел, чтобы и его дети довольствовались самым малым, разделяли все тяготы жизни и никогда ни от чего не прятались: надо в армию — значит, шли в армию, надо голодать — значит, голодать. Но я все-таки думаю немного иначе: мне кажется, что если я завел семью, то должен заботиться не только о том, чтобы дети набирались трудного жизненного опыта, но чтобы они еще получили образование и так далее. Но вообще отец был для меня примером, потому что он был человеком высоких нравственных целей и принципов.

— Какие-то традиции семейные сохранились в вашей семье?
— Нет, не сохранились. А раньше, конечно, то, что отец был аскетом, накладывало отпечаток на всю нашу семью. Мы жили всегда очень бедно и скромно во всех отношениях, и не скажу, чтобы у нас были застолья и праздники. И дня рождения я ни одного не помню. У нас дома и гостей-то особых не было. Но родственники всегда приезжали... Помню, что только однажды в голодное время в какой-то деревне нас угостили салом. И мы сидели, макали хлеб в горячее топленое сало и ели. И в то же время, помню, достали мешок картошки и сварили ее в мундирах, с постным маслом, с луком — было очень вкусно! 

— Владимир Николаевич, а во что вы любили играть в детстве?
— Вы знаете, я с одиннадцати лет пас телят, и мне просто уже не до игры было. В футбол начал играть уже во взрослом возрасте. Только когда я был совсем маленький, еще до школы, мы играли в войну. А в деревне (почти всю войну я там прожил) мальчишки вообще ни во что не играли, потому что уже лет с шести все работали. И нашей игрой было бегать за телятами, за коровами, работать на молотилке. Когда ребенок занят физическим трудом, для него жизнь становится игрой...

— Вы помните, каким был День Победы?
— Конечно. Я помню и первый день войны, и День Победы — это, естественно, трудно забыть. День Победы я встретил в деревне в Вологодской области.

— По радио услышали?
— Не помню. Не уверен, что у нас радио было... Я от мамы узнал. А как мама узнала, не знаю. И я побежал в другую деревню, где жили мои родственники, чтобы им сообщить эту новость. И вся та деревня узнала о победе от меня.

 

Послужил бы в армии из любопытства

 — В одной из своих статей вы написали, что условия для сатиры в России сегодня просто идеальные. Но почему же самой сатиры как-то не слышно?
— Ну не знаю, это же бывает волнами. И еще дело в том, что мы живем в состоянии нестабильности, а для того, чтобы рисовать какую-то натуру, желательно иметь ее в неподвижном виде. Но сатира появится, потому что наша действительность дает для этого очень много пищи.

Взять, к примеру, Гоголя или Чехова, который пишет: «На стол подавали то-то. За землю заплатил столько-то за десятину». Была какая-то устоявшаяся система ценностей, в которых современный читатель разбирался и воспринимал. А сегодня... Вот я писал одну пьесу. В ней «строгий пограничник в «Шереметьево» смотрит сквозь стекло на человека, подающего ему паспорт». Пока я писал, всех этих пограничников-мужчин заменили женщинами. Значит, уже надо переписывать. Это мелочь, конечно, но, в общем, все очень сильно поменялось. Была определенная советская жизнь, такой застойный социализм, и вдруг — какой-то дикий, совершенно дикий капитализм. И я считаю, что «12 стульев» и «Золотой теленок» очень подходят под то время.

— А вот каким классическим литературным произведением вы охарактеризовали бы сегодняшнюю жизнь?
— Под нынешнее время, пожалуй, подходят «Мертвые души» и «Город Глупов» («История одного города», Салтыков-Щедрин. — Примеч. авт.). Москва — это точно город Глупов.

— Как вы считаете, у России есть шанс выбраться из пропасти?
— Думаю, есть. Пока у нее полоса черная. Я бы сказал, мутная. Но постепенно, если не произойдет какой-нибудь мировой катаклизм, который вполне возможен, Россия все-таки приблизится к Европе. Даже сейчас в мелочах это видно. Когда после долгого отсутствия я вернулся в Россию, то заметил, что, во-первых, в Москве все очень злые и мрачные: особенно на эскалаторе в метро это хорошо видно, когда поднимаешься снизу вверх. Выходишь из метро — двери никто не придерживает, кажется, что они сейчас хлопнут, и надо успеть или увернуться, или убежать. А сейчас в метро и лица стали другие, и дверь придерживают, даже если тебе еще пару шагов до нее надо сделать.

— Еще в Европе водители пешеходов пропускают.
— Когда еще у меня были «жигули», я замечал: если едет новый русский, он тебя так будет поджимать, не пускать, показывать, что он сам должен первый проехать... А сейчас встречаются и благородные: ты едешь на скромной машине, а он рукой тебе машет: «Проезжай, мол, на своем драндулете». Останавливаться стали перед «зеброй»: я и не думал, что когда-то такое будет.

— Так это ж штрафы подняли!
— Думаю, раньше бы и штрафы не помогли. Я когда-то, приехав из-за границы, где меня развратили, написал статью про безобразие, что в Москве водители не пристегиваются. Я написал, что как же так: за границей люди ездят с хорошим светом и тормозами, по гладким дорогам и пристегиваются — на всякий случай. А у нас дороги в рытвинах, тормоза плохие, в Москве ночью, кстати, было запрещено ездить с ближним светом, а только с подслеповатыми грязными подфарниками... и водители просто накидывают ремень, чтобы милиционера обмануть. Меня в печати подняли на смех. А теперь многие стали понимать, что это их безопасность. Так что постепенно люди образовываются. 

— Владимир Николаевич, вы принимали активное участие в движении за права человека в 60-х годах. Как вы считаете, с того времени у всех нас стало больше или меньше прав?
— Все-таки немножко побольше. При Советской власти вообще не было никаких прав.

— Зато обязанностей было больше...
— Это да. У нас же все права назывались обязанностью. Например, право избирать у нас было обязанностью. А человека, который не ходил на выборы, как правило, наказывали. Это значило, что он не наш человек и у него мало шансов на какое-то продвижение по службе и так далее. Я не ходил, потому что сначала был членом Союза писателей и у меня не было постоянного места работы, а потом меня изгнали. Да и вообще я был диссидентом и отщепенцем, и с меня спрос был малый.

Обязанностью было ходить на демонстрации: вот сейчас тех, кто туда ходит, палкой по голове бьют, а тогда по голове били, чтобы ходили. Еще была обязанность одобрять мудрые решения партии. Сейчас все-таки не так.

Все были военнообязанными. Теперь обязанность служить в армии осталась, но в меньшей степени. Я служил солдатом четыре года, а сейчас призывают всего на год. Если бы я вернулся в свое время, год я бы с удовольствием послужил. Ну, может, без удовольствия, но хотя бы из любопытства. А четыре года все-таки было многовато.

Так что медленно, через пень-колоду, но очеловечивание общества все-таки происходит. Но я в душе остаюсь диссидентом. Мне не нравится теперешняя действительность, но все-таки, что говорить, свобода передвижения существует. Свобода писать: художественно я пишу, что хочу, и знаю, что это, скорее всего, будет опубликовано.

 

 

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
КОММЕНТАРИИ
Календарь выставок


ВСЕ ПОРОДЫ кошек
ОТ А ДО Я
Персона месяца
Андрей Федорцов: «Рыже-белая кошка – к деньгам!»
Известный актер и телеведущий Андрей Федорцов оказался профессионалом в вопросах домашних...
читать далее
Звёздные питомцы от А ДО Я
клички
Чтобы добавить в базу кличку своего животного, авторизуйтесь на сайте.