ЗООИНФОРМ-СИТИ
zooinform.ru
ЗООИНФОРМ-СИТИ
Мой друг собака
Звездные питомцы
Вход для зарегистрированных пользователей
ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ
Войти через
НАВЕРХ
Питомники

Звездные питомцы
Оглавление раздела
02.07.2014.

Праздничная Нюша Владимира Войновича

Мария Костюкевич
Ирина Горькова

 

По правде говоря, настоящим собачником Владимир Войнович себя не считает. Ну и не надо: он же все больше по другой части — литературной да художественной. Но мы-то знаем, где собака зарыта. Судите сами: звонишь писателю, чтобы узнать о здоровье его кошки Муси, а он с ходу выдает, что у него теперь есть и собачка: «А вы про нее можете написать?» Конечно, можем. Пишем...
 


Досье
Владимир Николаевич Войнович – писатель, поэт и драматург. Родился 26 сентября 1932 года в Сталинабаде (Таджикская ССР). Во время службы в армии (четыре года в Польше) начал сочинять стихи. Дважды поступал в Литинститут, но не был принят. Работал редактором на радио, где написал знаменитую «Песню космонавтов» («На пыльных дорожках далеких планет останутся наши следы...») и еще 40 текстов песен. В 1961-м в «Новом мире» вышла первая повесть, принесшая успех молодому автору, – «Мы здесь живем». 
За активную правозащитную деятельность и сатирическое отображение современной действительности подвергался преследованию, в 1974 году исключен из Союза писателей СССР. В 1980–1992-м жил в эмиграции в ФРГ, затем в США.
В числе произведений — трилогия о солдате Иване Чонкине: «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», «Претендент на престол» и «Перемещенное лицо» (2007), «Кот домашний средней пушистости» (совместно с Григорием Гориным, по повести «Шапка»), проект Государственного гимна России, роман «Москва 2042», «Автопортрет. Роман моей жизни» (2010).



Как говорится, ничто не предвещало... На улице лил нескончаемый дождь, на дорогах — пробки: чтобы добраться до подмосковной дачи Владимира Войновича, пришлось... Ну, не будем о грустном. 
И тут выскочила она — собака-праздник! Нюша Войнович-младшая, четырех месяцев от роду. Она рванула навстречу, завертихвостила, замельтешила и невероятным образом оказалась в нескольких местах сразу. Крошки Нюши было так много, что даже ее знаменитый хозяин остался где-то в тени. Но он на это совершенно не обиделся. 

 

Верхом на свинье
– Владимир Николаевич, считается, что для собаки важнее всего общение и друг-хозяин, а кошке главное — дом и уют. Вы в этом смысле к кому ближе?

– Если сказать, что я собачник, это будет слишком громко. Просто в моем детстве рядом с нами находились собаки — бездомные, которые к нам прибивались и жили рядом. Это было очень давно — когда я жил в городе Ленинабаде (сейчас он называется Худжанд) в Средней Азии. И там время от времени появлялись собачники — злые люди, которые ходили с арканом и ловили бездомных, а часто и «домных», собак. Возили их в клетках и говорили, что из них делают мыло. Не знаю, насколько это правда. Так вот у нас была собака, которую звали очень просто — Бобка, и эта Бобка чуяла, когда идут собачники. Она вдруг приходила к нам в дом (а квартира у нас была коммунальная, мы жили на первом этаже), жалась к стене в коридоре, и мы знали, что через некоторое время приедут эти люди. Бобку они никогда не ловили, потому что она их чуяла даже не за версту, а на гораздо большем расстоянии. 

Вообще, когда я был маленьким, у нас была всякая живность. Мама моя заводила свиней на прокорм. Потом они вырастали, резать их никто не решался, они у нас тоже бегали, как собаки, и я катался на них верхом.


– То есть можно сказать, детство было свинско-собачье...
– Уже когда я вырос и вернулся из армии, у нас жил пес, которого звали Шарик. Это был дворовый пес неимоверной красоты. Шариком его назвали, когда он был еще маленьким, а потом он вырос в довольно крупную собаку. А моя мама работала в вечерней школе учителем и в тот поселок, где мы жили, возвращалась поздно — в полдвенадцатого ночи — на автобусе. И ночью Шарик и наша кошка, которую по ошибке назвали Васькой (думали, что это кот), выходили к автобусной остановке встречать маму, и пес, которого никто этому не учил, брал у нее из рук портфель и нес его домой. Правда, он был очень хитрый: если портфель был тяжелый, заносил его в ближайший двор и прятал, чтобы мама не видела. Потом мама делала так: вынимала все книжки и тетрадки, давала ему пустой портфель, и он охотно доносил его до самого дома. Так они и шли: пес — рядом с мамой, а кошка следовала чуть поодаль и мяукала.

– Спали они тоже вместе?
– Спали собака и кошка на одном матрасе и ели из одной миски. Пес был очень благородный: когда давали очередную кормежку, он сначала подбегал, потом отворачивал морду, отходил и ждал, пока кошка поест. Так что сказать, что я собачник и умею обращаться с собакой, нельзя. Ведь этот пес и другие — они были совершенно не образованные и не дрессированные. Делали, что хотели, приходили с улицы с грязными лапами и лезли на постель. Им, конечно, говорили, что так нельзя, но они ничего не слушали.

 

Влюбился по скайпу
– Нюша — это закономерное явление в вашей семье?

– До нее у меня жили две собаки: ирландский терьер (он умер) и дворняга, которую подобрали здесь, на поселковой улице. Но этот пес все время убегал обратно, к своим, и мы в конце концов решили там его оставить, раз ему «дома» больше нравится.

А потом... Я находился в отъезде. По телефону жена сказала, что дома меня ждет сюрприз. Я был заинтригован и только спросил: «А «сюрприз» виляет хвостиком?» И ей пришлось сознаться. 

– И как же получился такой замечательный «сюрприз»? — обратилась я к Светлане Яковлевне, жене писателя.
С.Я.: – Вы знаете, Владимир Николаевич очень любит собак. Он вообще любит животных, как все творческие люди, и я считаю, что просто необходимо, чтобы у такого человека, как Войнович, был пес. Это как-то украшает жизнь. И, когда он уехал к своей дочери в Германию, я приобрела эту собачку: хотела, чтобы он приехал, увидел ее на своей кровати и пришел в полный восторг.

 


– А породу вы обсуждали?
– Нет, это случайность. Я сказала внуку Степану, что мы хотим породу какую-нибудь «умную и среднюю», потому что с большой нам будет тяжело гулять зимой. Он поехал в питомник и позвонил оттуда сказать, что есть такая порода — джек-рассел-терьер: они веселые (и это действительно так), и я даже не успела посмотреть в книге, как хоть выглядит эта собака, а он уже приехал, и в руках у него лежал маленький, совершенно очаровательный комочек. Я ее сразу полюбила, не выдержала и рассказала по телефону Владимиру Николаевичу. Показала ее по скайпу, и он еще в Германии влюбился в нее. И она нам действительно доставляет радость.  Вокруг нее такая аура, что даже жить веселее. Вот Владимир Николаевич работает-работает, потом спускается, и Нюша его встречает, ласкает, целует, и у него сразу прибавляется сил. Мне кажется, это очень хорошо, хотя и отвлекает (Смеется.)

В.Н.: – А вы знаете, что эта порода названа по имени священника Джека Рассела, жившего в Ирландии в XIX веке, и отличается повышенной прыгучестью? Говорят, таким собакам обязательно нужен строгий хозяин. А я совсем не строгий. Единственное, что Нюша знает, так это команду «Сидеть!». Вот хочу ее еще и «лежать» научить. 

– Светлана Яковлевна, сейчас в вашей семье кто главный: кошка Муся или щенок?
С.Я.:
– С такой собакой, как джек-рассел, сложно бороться. Она везде самая главная, и ничего ей не сделаешь. Поэтому кошке приходится сидеть и ждать, пока на нее обратят внимание. Но когда кошка видит, что Нюши нет, она тут же выскакивает и начинает что-то просить.

 

 

Стараюсь быть отшельником
– Владимир Николаевич, однажды вы признались, что никогда не жили на одном месте больше шести лет. Вам комфортно находиться в состоянии кочевника? 

– Ну да. Но это состояние кочевника все время было вынужденным. Это уже вошло в привычку: когда я сижу долго на одном месте, мне хочется куда-то передвигаться. Мне всегда хотелось иметь дом в одном месте и двигаться от него в разные стороны. Но у меня так жизнь сложилась, что у меня дом был везде. Сейчас эта дача — мое единственное и постоянное место. 

– Из чего состоит ваша жизнь сегодня? Это же не жизнь отшельника, несмотря на то, что ваш дом – дача?
– Знаете, я стараюсь быть отшельником — не всегда получается. Во-первых, я старый и стал тяжел на подъем. Мне совершенно не хочется куда-то ехать. Порой у меня возникает необходимость зачем-то ехать в город. Я этого крайне не люблю и еду с большой неохотой, проклиная все, включая погоду.  

 – Вы, как и прежде, стараетесь писать каждый день? «Ни дня без строчки» — это про вас?
– Да, да, в какой-то степени это про меня. Я стараюсь. Другое дело, что не всегда получается. Пишу каждый день, и много, но, если честно, написанное потом часто выбрасываю. Могу писать и месяц, и два, чтобы потом все это выкинуть. Так что иногда чищу компьютер от мусора. 

– Кстати, с компьютером давно дружите?
– Вот вам сколько лет? Почти столько я дружу с компьютером. Я овладел им в 83-м году.

–То есть вы первопроходец! Они же тогда только появлялись!
– Во всяком случае ни у одного писателя их не было, я так думаю.

– Да тогда и программистов, кажется, не было.
– Ну, программисты были — они работали на больших машинах. Уже появились первые громоздкие персональные компьютеры. У меня был IBM, а в нем пять мегабайтов памяти — это тогда считалось очень много. Я думал, что за всю жизнь этого не заполню, и потом очень удивился, когда памяти не хватило. Принтер был игольчатый, он скрипел и печатал некрасивыми кривыми буквами. Файлы нельзя было называть «человеческим» именем: требовалось 8 латинских букв, точка и еще три буквы — расширение. Поэтому я называл свои файлы какими-то кодами, которые потом забывал, мне было неудобно, но все равно я был счастлив, что у меня такой предмет появился. И стоил он, между прочим, 25 тысяч марок (дело было в Германии) — как приличный автомобиль. Когда ко мне начали приезжать друзья из Советского Союза, я показывал им компьютер как какое-то небывалое чудо.

– Наверное, дала знать о себе ваша техническая юность...
– Да, это сказывается. Потому что я знаю людей моего возраста, которые вообще не понимают: «Как это — компьютер? Лучше карандашом...» Знаю одну писательницу, которая до сих пор работает на пишущей машинке. Это такой же раритет, как паровоз. Я даже не представляю, где она берет для нее ленты и прочее.

 

Читатель-профессионал
– Что вы думаете о современной литературе и как отличить качественную прозу от графомании?
– Современную литературу я не успеваю читать, тут я недостаточно компетентен. Как говорят, «чукча не читатель, чукча — писатель», и в этом есть очень серьезный смысл. Пока я не писал, я был очень хорошим читателем. А когда начал писать, стал читателем-профессионалом. Начинаю читать и сразу что-то отмечаю, отвлекаюсь, начинаю думать: «А вот я бы тут не так...» Эта «профессиональность» мне сильно мешает. Очень редко бывает, когда забываешься и читаешь, как в детстве. Да и потом, с возрастом человек вообще читает меньше и другое. 

А критерий для качественной литературы у меня простой: если начинаю читать и текст меня захватывает, значит, он хороший. Когда-то я писал в автобиографии, как принес в журнал свою повесть и ее не хотели брать, потому что я пришел с улицы. Тогда я сказал: прочтите хотя бы 10 страниц — если 11-ю не захотите читать, вернете ее мне. И они меня напечатали. 

– Кого-то из современных авторов вы бы рекомендовали включить в школьную программу? 
– Дело в том, что в школьную программу надо включать произведения всегда немножко с запозданием. Поэтому можно взять кого-то из писателей моего поколения. Ну, может, еще из следующего за моим. А из нового поколения — чуть попозже, когда «отстоится». Школьная программа — это всегда палка о двух концах. В школах часто отбивают интерес к литературе. В детстве я, когда читал книги, никогда не руководствовался школьной программой, мне это было неинтересно. То, что проходили в школе, шло как бы отдельно. Некрасова я, правда, любил — так же, как мой отец. Но другие ребята, помню, и Некрасова не любили, потому что нас заставляли его учить.

– Что может сделать сегодня государство, чтобы как-то повысить уровень культуры граждан?
– Отменить политическую цензуру. Создать условия для телевидения. Вот, например, в Германии есть два главных канала, как наши «первый» и «второй», но там передачи и фильмы никогда не перебивают рекламой. Она есть, но она идет в промежутках. А «мыльные оперы» показывают на каких-то других каналах, и любители смотрят их там. Все это не смешивается. В Америке тоже есть 13-й канал — совершенно некоммерческий, культурный. И нигде я не видел, чтобы показывали одних и тех же людей каждый день: как они кого-то принимают, как заботятся о нас, что они сказали сегодня... Этот государственный контроль делает телевидение, с одной стороны, скучным и неинтересным, а с другой — пошлым и дешевым.  

 

Наивный художник
– Принимая во внимание то, что список ваших достижений в искусстве обширен, возникает вопрос: остались ли еще непокоренные вершины? Какие цели следующие по плану?

– Балет, вокал. Что там еще?

– Ну вот, например, Войнович-художник уже подвинул Войновича-писателя? 
– Поскольку я этим искусством не овладевал ни в каких учебных заведениях и специально никак не учился, то я ни на какие вершины не посягаю. Вот, знаете, когда человек ходит в горы: есть альпинисты, а есть — туристы, которые идут по тропам, может быть, уже даже исхоженным. Меня же называют примитивистом. Хотя мне, правда, больше нравится название «наивный». Все-таки «примитивный» создает такое представление о примитивности личности вообще. 

– Где вам уютнее — в живописи или в литературе?
– Как ни странно, эти две страсти не очень легко уживаются. Когда я начинал заниматься живописью, думал: «Вот как здорово, что у меня появилось такое хобби». У меня ведь никогда не было хобби, а я мечтал, чтобы оно было. Я пробовал, но у меня не хватало терпения. Собирал то монеты, то марки. Соберу десяток марок, и мне становится скучно. И тут, когда я занялся живописью, меня вдруг охватило такое нездоровое возбуждение, что я подумал: «Вот и хорошо, буду заниматься и тем, и другим». И писать, и рисовать... Как у Маяковского: «Землю попашет, попишет стихи...» Но не получается: я сосредотачиваюсь или на том, или на другом. Когда я начал рисовать, бросил писать. Совсем. Три года ничего не писал. А теперь вот я пишу и не рисую. 

– Вам проще сесть к компьютеру или к мольберту?
– Когда как — по настроению. 

– А картины ваши, простите, продаются?
– Продавались. Но сейчас не продаются. Просто какое-то время назад я продал значительную часть своей коллекции и теперь решил и себе что-то оставить.

 


– Ваши многочисленные автопортреты — почему их так много? Это рассказы о себе в разное время?  
– Во-первых, мне интересно рисовать человеческое лицо, а когда люди начинают позировать, то они принимаются ерзать и спрашивать: «Ну, вы скоро? Ну, хватит!» И я тоже нервничаю, думаю: «Вот, отрываю человека от дел». А когда я сам себе позирую, то становлюсь терпеливым натурщиком. И, кроме того, пытаюсь постичь через себя какие-то тайны. Писательство — это ведь то же самое: когда хочешь понять кого-то, надо сначала понять себя. И еще я не боюсь изобразить себя таким или сяким. Если вы видели мои автопортреты, вы наверняка обратили внимание на то, что среди них нет комплиментарных, как у некоторых художников, которые изображают себя красивыми, благородными рыцарями. А я себя рисую в разных видах и сам над собой немножко смеюсь.

И могу себе это позволить.

 

Апрель 2011 г.

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
КОММЕНТАРИИ
все vip от А ДО Я