Все
Издания
Телеграм
Карта зообизнеса
Профиль
Илья Вилковыский: «Бросать лечебную работу не планирую»
Владелец сети ветеринарных клиник «Медвет» Илья Вилковыский известен в стране как один из лучших хирургов, занимающихся неврологией и ортопедией. 2024 год стал знаковым для него. Сначала он защитил диссертацию на тему «Хирургическая коррекция генетически детерминированных аномалий позвоночного столба у собак». А потом был зарегистрирован в «Роспатенте» эндопротез тазобедренного сустава для собак, который он разрабатывал вместе с коллегами. В беседе с «Зооинформом» Илья Фёдорович рассказал о буднях и перспективах своей работы как врача, так и преподавателя.
Беседовал Евгений Назаренко
— Много ли где в России делают операции по протезированию тазобедренного сустава?
— Таких врачей в стране около 60. Среди топовых хирургов – Сергей Ягников, Наталья Уланова, Игорь Самошкин, Антон Акимов, Сергей Горшков. Спрос на специалистов этого направления огромный. Но лично я бы не хотел, чтобы таких врачей было очень много. Замена тазобедренного сустава считается на сегодняшний день самой сложной операцией в ортопедии. И мне бы хотелось, чтобы её проводили только самые опытные врачи.
— Почему?
— Чтобы не дискредитировать метод. Если врач без опыта берётся за подобную операцию, то бывает много осложнений, статистика ухудшается, появляются слухи – мол, не стоит такую операцию делать вообще…
— А можно как-то ограничить число врачей, которые применяют данную методику?
— Можно, потому что мы сами и учим, и делаем импланты. Если видим, что у врача так себе статистика, то можем повлиять на ситуацию. Не будем снабжать его имплантами.
— С вашей точки зрения, какое количество специалистовв России должно регулярно проводить подобные операции, чтобыобеспечить высокое качество услуг,сократить сроки ожидания до минимума и чтобывладельцам питомцев не надо было ехать через полстраны?
— Я думаю, что 40 врачей вполне достаточно.
— Сколько врачей в ветклинике «Медвет» делает такую операцию?
— Мы всегда работаем втроём, бригадой. Если кто-то из нас в отпуске или ещё по какой-то причине не может присутствовать, то стараемся не оперировать, потому что вмешательство очень сложное. Другую операцию я могу сделать с любым ассистентом, даже остеосинтез. Но не протезирование. Там очень много мелочей и нюансов. Я проводил такие операции в Индии и на Кипре, и со мной всегда был кто-то, с кем мы вместе работаем.
— Почему разработанные вами эндопротезы тазобедренных суставов получили название V@art?
— Сразу отмечу, что читается это как «Ви-арт». V – это ветеринария, ну и ещё, раз уж так совпало, первая буква моей фамилии, art – сокращение от articulus, сустав.
— Сколько лет разрабатывались эндопротезы?
— Мы работали над ними четыре года.
— Предпосылкой к разработке эндопротезовсталото, что швейцарские аналоги достаточно дорогие и неудобны в закупке?
— Да. Цена – это значимый фактор. И с растаможкой, логистикой, оплатой были сложности. В плане установки они тоже сложнее наших, наши эндопротезы легче устанавливать. Статистика показывает, что у нас результаты лучше, чем у швейцарских коллег.
— Можно ли оценить потребность в ортопедическихоперациях?
— Людям операций по замене тазобедренного сустава делают очень много. Я думаю, в России это десятки тысяч в год. Например, по поводу коксартроза – это очень распространённое заболевание. У собак бывает тот же коксартроз или известная всем дисплазия тазобедренного сустава – таких животных тоже тысячи. У нас в «Медвете» очередь на операцию примерно два месяца. Мы делаем 10–15 операций в месяц.
— Эндопротезы печатаются на 3D-принтере. Каждый раз они изготавливаются индивидуально под конкретную операцию?
— Нет, у нас имеется пять размеров эндопротезов, подходящих для животных весом от 18 до 100 кг. Это позволяет нам оперативно подобрать подходящий протез. Если делать всё индивидуально, то увеличатся сроки и стоимость операции: сначала нужно сделать КТ, всё просчитать, заказать, и только через месяц медицинское изделие напечатают. У нас был случай: люди из Чебоксар прилетели раньше, чем нужно – дату перепутали. Им туда-сюда летать – это целая история. Мы взяли имеющийся имплант, поставили – и все были счастливы.
— В мире такие импланты производят ещё где-либо, кроме Швейцарии?
— В США и Китае.
— Вы можете сравнить ваши протезы с аналогичными изделиями других производителей?
— Мы укладываемся в мировую статистику по результатам оперативных вмешательств. Среднемировой уровень осложнений после протезирования – 8–18%. У нас сейчас — 5%. Есть всего один врач в мире — Альдо Веццони из Италии, у которого я учусь, – у него уровень осложнений 2,5%. Но он один так работает. В остальном же наши показатели соответствуют показателям мирового уровня.
— Насколько процент осложнений обусловлен качеством протеза, а насколько уровнем врача?
— Уровень врача имеет большее значение. Если имплант сломался, велика вероятность, что врач неправильно выбрал размер. Это важно: протез немного меньшего размера легче ставить, но это может привести к тому, что он сломается, потому что не выдержит веса животного. Есть строгие рекомендации по размеру таза, бедра, веса животного, возраста. Если собаке 10 месяцев, она ещё растёт, то надо устанавливать протез на один размер больше. Всё это важно учитывать, но не все так делают.
— Каков сейчас интерес как к самим имплантам, так и к обучению технике замены суставов?
— Мы в России проводим курсы по замене тазобедренного сустава один раз в год, обычно в марте. В декабре предыдущего года группа уже набирается. Обучаем за раз не более 10 человек. В ноябре 2024 года мы были в Таиланде. Десять дней проводили курсы у них, участвовали примерно 40 врачей – это очень много. По большей части этим специалистам рановато делать эндопротезирование, но, по крайней мере, они получили базовые знания по теме.
— Ещё в какие страны вы ездили с обучением?
— Индия, Кипр, Израиль, Беларусь.
— А там уже занимаются эндопротезированием?
— Да, протезы уже ставят. В Индии, по-моему, поставили к данному моменту пять или шесть наших эндопротезов.
— Отслеживаете ли вы историю этих операций? И насколько это важно?
— Обязательно отслеживаем. Я создал чат, где присутствуют все врачи, кто обучался в «Медвете» и покупал инструмент. Прежде всего, для них это возможность бесплатно проконсультироваться. Они могут написать мне как личное сообщение, так и в этот чат, и мы обсуждаем случаи. Таким образом, я знаю обо всех случаях, как прошла операция, были ли осложнения, объясняю врачу причину этих осложнений. Также специалисты видят, каков опыт их коллег, и это тоже помогает в работе.
— Вы сказали, что это сейчас самая сложная операция в ортопедии…
— Да, и очень важно, чтобы врач постоянно её делал – на тренажёре, на кадавре, на реальных пациентах – чтобы голова и руки помнили. Потому что в этой операции очень много мелочей. Мы сами постоянно практикуемся всеми возможными способами, и это очень помогает в работе.
— Кроме эндопротезирования, какие ещё сложные операции сегодня есть, которые выполняют только единицы ветеринарных врачей?
— Есть такие операции в нейрохирургии – вмешательство по поводу атланто-аксиальной нестабильности или при синдроме Воблера – это как раз тема моей докторской диссертации. В России их делают 15–20 ветврачей. Есть специалисты, которые делают разные виды сложных операций, но специализируются ещё в более узких границах. Например, Игорь Игоревич Самошкин – ведущий в стране специалист по операциям при деформации конечностей. Я тоже могу делать эти операции, но он их делает лучше, и я направляю пациентов к нему, если есть такая возможность. В свою очередь, на эндопротезирование он скорее направит пациентов ко мне – по той же причине, я делаю такие операции чаще.
— Существуют ли такие патологии скелета у собак или кошек, которые требуют того или иного оперативного вмешательства, но методика такового ещё не разработана?
— Существует, например, такая патология, как дисплазия локтевого сустава, при которой животные нередко страдают от артроза. Однако, несмотря на актуальность проблемы, протезы для лечения этой патологии пока не разработаны. В лучшем случае мы что-то создадим здесь лет через пять. Сейчас мы в «Медвете» разрабатываем методику замены коленного сустава вместе с врачами из Китая. Я надеюсь, что уже этой весной будем делать первые операции. Питомцев, которым это требуется, раз в 10 меньше, чем с патологией тазобедренного сустава, но они тоже есть. И очень важно, чтобы мы имели возможность им помочь.
— А в мире делаются такие операции?
— Да, но тоже редко и только в Китае и Америке. Делается во всём мире таких вмешательств около 10 ежегодно. А эндопротезирование тазобедренного сустава – около сотни в год.
— Какая примерно доля патологий скелета, требующих сложного оперативного вмешательства или серьёзного лечения, обусловлена генетическими проблемами?
— Сложно сказать. Всем известная дисплазия тазобедренных суставов – это полиэтиологическое заболевание, и генетика там играет важную роль, но и другие факторы тоже значимы. Атланто-аксиальная нестабильность, как и синдром Воблера, тоже имеет генетическую природу.
— Несколько врачей в России организовали Союз специалистов по диагностике генетических болезней животных. Каковацель этой организации?
— Мы его создали с Ильёй Середой и несколькими коллегами. В первую очередь для того, чтобы уменьшить число животных с генетическими патологиями. Например, если у собаки дисплазия тазобедренных суставов, она не должна участвовать в разведении. Мы делаем базу, общаемся с РКФ по этим вопросам.
— Ветеринарные врачи по всему миру активно выступают за введение ограничений наразведение пород с определёнными экстремальными признаками и генетическими особенностями, которые невозможно исправить в рамках разведения породы. Нельзя сказать, чтобы борьба эта была очень успешна, но, тем не менее, какие-то перспективы есть. Как вы считаете, насколько целесообразно развивать подобные инициативы в России?
— Мы как раз создали это общество, чтобы дать хоть какой-то старт этой инициативе. Быстрого результата не ждём, это долгий путь. Сейчас мы хотим, чтобы о проблеме хотя бы начали говорить. Разведение животных – это огромный бизнес. На законодательном уровне ограничить процесс или, по крайней мере, обязать обследовать производителей, чтобы животные с высокими рисками или выявленными генетическими заболеваниями не участвовали в разведении, довольно сложно. Но нужно об этом хотя бы разговаривать.
— Существует ли какая-то дорожная карта?
— Честно говоря, нет. Не хватает времени. Мы же все работаем, оперируем, и нужно где-то брать свободное время на эту работу. Но, по крайней мере, единомышленников из ветеринарной среды становится всё больше.
— Вы продолжаете преподавать в РУДН. Если говорить об этом вузе, есть ли изменения в ветеринарном образовании в лучшую сторону?
— Однозначно есть. И в РУДН, и в МВА работает всё больше практикующих врачей и молодых преподавателей. Важно, чтобы всё время было обновление программ и, соответственно, готовность к обновлениям. А в возрасте 70 лет, как мне кажется, сложно успеть за новыми веяниями. Десять лет назад я написал учебник по абдоминальной хирургии. Его купило очень много вузов в России, расхватывали как горячие пирожки. В то время это был топовый учебник. А сейчас что-то уже настолько неактуально, что за какие-то вещи стыдно становится. За 10 лет много чего поменялось. В марте 2025 года планируем выпустить переиздание, где поправим то, что нужно. Всё меняется, нужно быть в теме.
— Сеть клиник«Медвет» работает с вузами?
— Да, мы являемся клинической базой интернатуры по неврологии Московской ветеринарной академии. Студенты из РУДН тоже у нас проходят практику – не только российские, но и из других стран.
— Насколько сложно совмещать управление ветклиникой и клиническую работу? Не получится ли так, что в итоге придётся от чего-то отказаться?
— Пока вроде справляюсь. Но, честно говоря, времени не хватает. Большее удовольствие мне, конечно, приносит работа врачом. Несмотря на трудности, всё работает.
— Известно достаточно много случаев, когда очень хороший практикующий врач уходил в итоге в администрирование, потому что не оставалось выбора, с его точки зрения…
— Да, это так. Тем не менее, я бросать лечебную работу не планирую.
