Анна Кузнецова: «Нужно учить правильной и эффективной коммуникации с владельцами животных»

— Как вы пришли в онкологию и почему выбрали именно это направление?
— Я не выбирала онкологию целенаправленно, всё вышло случайно. На втором курсе я поняла, что мне не хватает институтских знаний, поэтому стала искать клинику, где можно было бесплатно помогать на приёме и нарабатывать практические навыки. В тот момент из-за «кетаминового скандала» ветклиники неохотно брали студентов. У меня был список примерно из 20 мест, куда я хотела попасть, но мне отказали везде, кроме одного. Так я попала в «Биоконтроль».

Студенткой помогала там, где «требовались руки»: гуляла с собаками, мыла клетки в стационаре. Потом трудилась в отделении реабилитации, затем — в реанимации и интенсивной терапии, где я задержалась до окончания вуза. При этом я мечтала стать хирургом.

После выпуска возникла необходимость во врачах в отделении реабилитации, и я вернулась туда уже в качестве врача на два года. В этом отделении наблюдаются пациенты после сложных хирургических операций, пациенты с тяжёлыми осложнениями после химиотерапии, выполняются торакоцентезы и лапароцентезы, проводятся длительные курсы лечения, что позволяет получить отличные базовые навыки по хирургии, терапии и онкологии.

В какой-то момент в клинике возникла острая необходимость во врачах-онкологах, и меня вместе с коллегой Александром Шимширтом перевели в онкологическое отделение.

— Вы удовлетворены таким ходом событий?
  — Удовлетворённость — это, пожалуй, не совсем то чувство, ради которого я работаю. Скорее, это синоним стабильности, когда ты получаешь хорошую зарплату, и в этом плане у меня всё в порядке. А вот если говорить о научной деятельности — тут дело в другом. Мне нравится выбранный путь, ведь онкология — это очень динамичная сфера. Она тесно переплетена со множеством других дисциплин: неврологией, дерматологией, общей терапией. И в гуманной медицине, и в ветеринарии происходят прорывы, выходит множество новых данных, внедряются современные препараты. Здесь просто невозможно остановиться, всегда есть куда расти.

— Как поменялась ветеринарная онкология за годы вашей работы?
— Прежде всего, выросла квалификация самих врачей, а вместе с ней — и сложность манипуляций, которые мы можем выполнять. Это прямой результат развития технологий и получения новых знаний.

Ещё одно важнейшее изменение — появление новых препаратов, в частности таргетной терапии. Лет пятнадцать назад мы имели о ней смутное представление, а сегодня это уже стандарт лечения при многих патологиях. В отличие от классической химиотерапии, таргетные препараты зачастую переносятся животными легче, а владельцам удобно давать их питомцам дома.

— Клиника «Биоконтроль» работала в связке с онкологическим центром имени Н. Н. Блохина, и вы были «на первой линии» онкологических достижений. Насколько это вам даёт и давало преимущество в лечении пациентов перед другими клиниками?
— Дело не просто в каком-то абстрактном сотрудничестве. Некоторые врачи, включая меня, годами совмещали практику в «Биоконтроле» с работой в отделении экспериментальной терапии Онкологического центра имени Н. Н. Блохина. Это давало нам мощную базу: мы вели научную работу, приглашали ведущих онкологов страны на консультации и вместе проводили сложнейшие операции. И хотя само отделение экспериментальной терапии позже расформировали, эти тесные профессиональные связи и возможности мы сохранили до сих пор.

— Я думаю, к вам нередко приходят пациенты из других клиник. Вы могли бы дать оценку, насколько часто онкологические заболевания пропускаются на первичном приёме?
— Точной статистики у меня нет, но, по ощущениям, таких случаев немного. Сегодня владельцы животных стали осознаннее: они регулярно водят питомцев на чекапы, позволяющие обнаружить патологии на ранней стадии. Информационная среда тоже изменилась — благодаря цифровым платформам полезные знания доступны и врачам, и хозяевам. Кроме того, ветклиники часто организуют просветительские лекции. Владельцы знают о рисках, поэтому запущенные стадии рака или последствия грубых врачебных ошибок в моей практике встречаются не каждый день.

— Каковы причины запущенной стадии онкологических патологий у пациентов, которых к вам приводят? Это ошибки или отсутствие оборудования в клиниках, проблемы в коммуникации с врачом первичного приёма или это поведение самого владельца?
 — Причины всегда индивидуальны, но в их основе редко лежит фатальное непонимание процесса или нехватка оборудования. Сегодня и владельцы животных, и ветеринарные врачи настроены на конструктивный диалог. Терапевт общей практики не обязан глубоко разбираться в онкологии, но его квалификации достаточно, чтобы вовремя заподозрить патологию и перенаправить пациента к профильному специалисту.

Главная проблема, это раннее выявление патологии. Мы сами зачастую пропускаем профилактические осмотры у врача и ежегодную флюорографию, то же происходит и с питомцами. Из-за отсутствия систематического контроля животные могут попадать к онкологу уже на поздних стадиях болезни.

— Сталкиваетесь ли вы с тем, что пациенты приносят результаты исследований, которые с вашей точки зрения не нужны и делались «для галочки», потому что так нужно по внутреннему протоколу?
 — В ветеринарной онкологии на данный момент существует всего два официальных консенсусных документа со сравнительно чёткими рекомендациями по диагностике и лечению опухолевого процесса: по лечению рака молочной железы и мастоцитомы. Для первичного скрининга и выявления патологий на первичном приёме назначается не так много исследований: рентген, УЗИ, анализы крови, биопсия. Если врач их рекомендует, это не попытка вытянуть деньги, а необходимый базовый минимум.

— Есть ли необходимость в дополнительном просвещении владельцев на тему онкологии?
— Чем больше проводится просветительской работы — не важно, онкологическая эта тематика или другая, — тем лучше. Я сама с удовольствием слушаю коллег, когда они ведут лекции для владельцев по вопросам, в которых я не очень хорошо разбираюсь. Например, в диетологии: мой пёс страдает лишним весом, поэтому я слушаю лекции по диетологии, чтобы помочь своему питомцу. У ветклиники есть канал, на котором размещаются полезные материалы для хозяев питомцев.

— Онкология сопряжена с высокими рисками и сложным, дорогим лечением. Насколько владельцы животных к этому готовы эмоционально, финансово и организационно?
— Эмоционально невозможно подготовиться к болезни любимого питомца. При отсутствии финансовой возможности у владельца выполнять дорогостоящее лечение ищутся альтернативные варианты, которые позволят продлевать и поддерживать качество жизни пациента. В большинстве случаев возможно назначение симптоматического лечения или метрономной химиотерапии.

— Как вы обсуждаете с владельцем варианты лечения, которые статистически дают низкий шанс на долгосрочный результат, но при этом стоят дорого? На чём вы строите разговор, если ваш профессиональный прогноз расходится с надеждами владельца?
— Если речь идёт о дорогом лечении с невысоким статистическим шансом — например, при лимфоме ожидаемая продолжительность жизни пациента на фоне химиотерапии составляет приблизительно 1 год, а продолжительность ремиссии в среднем 4–6 месяцев, и только у 15% она длится дольше, то моя задача — не вселять ложных надежд, а честно озвучить прогноз. Я строю разговор вокруг фактов: объясняю, что готова бороться, но предупреждаю о возможных рисках. Решение всегда за владельцем, и только получив его согласие, мы начинаем лечение. Отдельная и очень тяжёлая тема — когда лечение уже не может улучшить качество жизни, например, не удаётся добиться контроля боли. В таких ситуациях мы вынуждены начинать с владельцем разговор об эвтаназии.

— Приходится ли вам убеждать владельцев продолжать лечение, потому что вы видите в этом смысл, а они — нет? Или же наоборот: предлагать эвтаназию, хотя они настаивают на лечении?
— Врач не должен свою точку зрения ставить выше мнения владельца животного. Хозяину питомца необходимо дать максимальную информацию о патологии, рассказать о возможностях лечения, прогнозах по заболеванию, чтобы он обладал всеми данными для принятия собственного взвешенного решения. Если, с точки зрения специалиста, манипуляция не требуется, например, эвтаназия, врач вправе отказать в её проведении.

— Будете ли вы предоставлять владельцу полную информацию о лечении и прогнозах, чтобы попытаться переубедить его, если он настаивает на эвтаназии способного к жизни пациента?
— Я, безусловно, предоставлю всю информацию в полном объёме, расскажу о возможностях лечения, о потенциальных осложнениях, ожидаемой выживаемости пациента, если лечение проводить и не проводить, расскажу о финансовых затратах. Это не зависит от того, довлеет надо мной решение владельца об эвтаназии или нет. Это, в принципе, мой долг.

— Есть ли у вас какие-то правила, которые можно было бы формализовать в рекомендации для других врачей: как разговаривать с владельцами, если пациент находится в сложной онкологической ситуации?
— Это вопрос скорее для психолога. Большая проблема не только ветеринарной, но и человеческой медицины в том, что в вузах нет профессиональной психологической подготовки. Никто не обучает общению, проявлению эмпатии, оказанию помощи владельцу животного, коллеге или самому себе. Последнее критически важно для молодого онколога. Ты постоянно видишь горе, слёзы людей и страдания животных, к которым успеваешь привязаться за время лечения. Осознание того, что значительная часть твоих пациентов может погибнуть, сильно бьёт по психике. И то, что специалистов не готовят к такой нагрузке — это серьёзная проблема.

— Вы обучаетесь таким навыкам и обучаете ли других — не как психолог, а как специалист, имеющий определённый авторитет и отношение к школе Митина?
— Я обучаю коллег только своим профильным темам. Вопросы психологии не затрагиваю, так как я не специалист в этой области. Что касается моего личного развития — да, я самостоятельно изучаю тонкости профессионального общения. Но я убеждена: специализированные курсы должен вести человек, который глубоко разбирается в проблеме на профессиональном уровне.

— Как восполнить отсутствие психологической подготовки у ветврачей, учитывая высокий уровень стресса и суицидов в профессии, и кто должен этим заниматься?
 —  В идеале крупные ветеринарные центры, занимающиеся подготовкой молодых специалистов, должны иметь в штате психолога. Необходимы тренинги по бесконфликтной коммуникации и защите от выгорания. Врачу важно осознать, что агрессия или отчаяние со стороны владельцев или коллег — это чаще всего реакция на кризисную ситуацию, а не личные нападки.

В России проблема профессионального выгорания сегодня открыто обсуждается на профильных форумах наравне с мировым сообществом. Однако психологическая поддержка и навыки общения должны оставаться сопутствующими инструментами, не затмевая ключевые — медицинские — аспекты нашей работы.

— Затмевать, конечно, не должны. Ведь чтобы врач мог качественно лечить, он должен не только знать, как это делать, но и уметь находиться в этом процессе.
— Разумеется. Большая часть людей, закончив вуз — и я сама была такой же — не представляют, что будут делать на самом деле. Студента никто не готовит к длительному лечению животного, к тому, что он будет терять пациентов, и ко многому другому. Поэтому молодому специалисту придётся пройти через определённые испытания. Это нормально. Часть людей уходит из профессии просто потому, что это им не подходит.

Я много читала про профессиональное выгорание и крайности, в том числе и самоубийства в ветеринарной среде. Литературные источники связывают большой процент самоубийств среди ветеринарных врачей и ассистентов не только с сильным стрессом и тяжёлой эмоциональной нагрузкой, но также со специфическим рутинным отношением к смерти и доступностью препаратов для проведения эвтаназии.

Есть простые и понятные вещи для борьбы с профессиональным выгоранием — полноценные сон и питание, регулярные прогулки и физическая нагрузка, хобби, общение с друзьями, путешествия, поездки на дачу и многое другое.

— Это правильно. Но руководство же тоже должно быть заинтересовано, чтобы ветврач хорошо работал и не выгорел?
— Безусловно, это история командная. И во многих клиниках проводятся мероприятия, которые помогают людям расслабиться, выпустить пар. Корпоративные выезды, игры. Это хороший психологический приём для улучшения общения и разрядки внутри коллектива.

Руководство «Биоконтроля» этими вопросами занимается. Если у меня возникает сложная ситуация, я могу обсудить её с руководителем отделения, главным врачом или директором. И так же может поступить любой сотрудник клиники.

— Что бы вы посоветовали молодому врачу, который хочет развиваться в сфере онкологии?
— Мой совет — стараться больше читать и держать руку на пульсе. Информации сейчас много, и она стремительно устаревает. Если вы прочитали статью в этом году, то буквально через пару лет могут выйти исследования, полностью опровергающие прежние данные. Постоянно обновлять знания — это базовая необходимость.

И ещё — старайтесь находить в профессии то прекрасное, что вас когда-то сюда привело и держит до сих пор. Не бывает только плохого. Всегда есть пациенты, которые вопреки любой статистике живут пять-шесть лет, а иногда и больше и радуют вас. Ради этого действительно стоит работать.