Ольга Смирнова: «Мне безумно интересно всё, что касается медицины»

— Ольга, вы много лет были известны как врач «Ветеринарной клиники доктора Сотникова», но сейчас возглавляете одну из клиник сети «Сложного случая», расположенную в Пушкине. Что это за сеть, почему так получилось и почему такое название?
— В июне 2025 году по ряду причин сеть «Ветеринарные клиники доктора Сотникова» разделилась на две компании. Клиника Сотникова осталась одна, а остальные получили название «Сложного случая». И врачи, которые работали в различных филиалах ветклиники Сотникова, продолжили практиковать там же. По сути, у меня не изменилось место работы, поменялись владелец и бренд.

Клиники Сотникова всегда специализировались на профильных, сложных пациентах. И это осталось нашей основной работой. Мы занимаемся самыми тяжёлыми и запутанными диагностическими случаями.

Конечно, название «Сложного случая» это и коммерческий ход, но мы таким образом говорим о том, что готовы работать даже с такими пациентами, которых другие ветеринарные врачи предлагают усыпить. Мы пытаемся использовать любые шансы для того, чтобы животное могло жить.

— В чём выражается специализация на практике? Юлия Савина в своём интервью говорила о том, что бизнес-модель узкоспециализированных клиник неустойчивая. У вас, как я понимаю, также есть и обычный приём любых первичных пациентов.
— Да, обычный приём ведём. Но на сегодняшний день мы по максимуму укомплектованы диагностическими и лечебными опциями — у нас клиника полного цикла. Это позволяет нам работать с самыми тяжёлыми пациентами, поскольку мы можем оказать им полноценную помощь «с нуля», используя все доступные на сегодняшний день в России методы. И мы не собираемся останавливаться: планируем расширяться.

— Вы сказали о расширении. Чего вам всё-таки не хватает в плане оборудования или специалистов?
— Во-первых, нам не хватает возможностей работы с онкологическими пациентами. Самый острый вопрос сейчас — применение радиоактивного йода для облучения кошек с гипертиреозом. Также необходимо внедрить лучевую терапию при опухолях. Во-вторых, существует потребность в дополнительных возможностях отделения реанимации и интенсивной терапии. Конкретику я сейчас не озвучу, поскольку в ОРИТ не работаю.

— Вы сотрудничаете с другими клиниками? К вам перенаправляют сложных пациентов?
— Конечно. При этом сотрудничество обоюдное. У нас отсутствует инфекционный стационар, поэтому есть договорённости с клиниками, которые обладают таковым, и мы передаём пациентов им, а они нам.

— Почему вы пошли в эндокринологию? Ведь диссертация у вас была написана на тему гематологии и токсикологии.
— В 2008 году, когда меня пригласил на работу Владимир Валерьевич Сотников, он сказал, что мне надо взять специализацию, тогда ко мне будут направлять пациентов. Я задумалась и выбрала эндокринологию по одной простой причине — у меня была книжка по эндокринологии, подарила её подруга, с которой мы жили в общежитии. Таким образом, я имела возможность по этой специализации прочитать книгу, а денег для покупки литературы по каким-то другим направлениям у меня не было.

— А когда вы почувствовали, что это именно ваше, что есть внутреннее желание и потребность заниматься эндокринологией?
— Я не почувствовала этого, потому что мне безумно интересно вообще всё, что касается медицины. Если бы у меня было больше времени, я занималась бы всем, потому что не знаю не интересной для себя специализации. Но чем больше уделяешь времени чему-то одному и чем подробнее изучаешь вопрос, чем тщательнее разбираешься и понимаешь специфику направления, тем меньше у тебя остаётся времени на всё остальное. Я не могу сказать, что люблю эндокринологию больше, чем другие направления ветеринарной медицины. Просто у меня физически не хватает времени на другие специализации.

— Сколько сейчас в России ветеринарных эндокринологов?
— На сегодняшний день все специалисты, работающие в клиниках, по диплому — ветеринарные врачи. В России нет такой субъединицы, как специалист конкретного направления медицины. Поэтому назвать себя ветеринарным эндокринологом может кто угодно. Тех, кто себя так называет, наверное, несколько десятков. Все ветеринарные эндокринологи сейчас, в том числе я — самоназванные специалисты.

Ситуация меняется, в нашу жизнь входит ветеринарная интернатура, целью которой как раз является постдипломное профильное образование. Но первая интернатура по ветеринарной эндокринологии будет запущена только в 2026 году в ДГТУ, я буду руководить этим направлением. И в 2029 году, я надеюсь, у нас уже появятся дипломированные ветеринарные эндокринологи.

— Переформулирую вопрос. В своё время единственным специалистом-эндокринологом в России, которого могли таковым назвать — не по диплому, но по знаниям и умениям — был Максим Беленсон. Потом появились вы. Больше я не могу назвать эндокринологов, которые имели бы признанный опыт и авторитет. С вашей точки зрения, такие врачи есть?
— Однозначно есть. Просто это специалисты, которые не являются медийными личностями, и вы о них не знаете не потому, что они плохо работают, а потому что их не видно публично. Известность врачу на уровне, например, города, где он работает, даёт сарафанное радио. Я точно могу назвать докторов, которые способны хорошо работать с эндокринными болезнями. При этом их не совсем корректно называть эндокринологами, потому что они ещё много чем занимаются в терапии.

— Достаточно ли в России таких врачей, чтобы адекватно лечить или хотя бы диагностировать эндокринные заболевания?
— При нынешнем развития телемедицины — достаточно. Потому что несмотря на то, что меняется ситуация, отношение людей, мотивация клиентов, всё равно владельцев, которые готовы хорошо лечить своих животных, немного. Если учесть, сколько таких владельцев и сколько врачей, которые занимаются эндокринологией и могут получать дистанционные консультации у «старших» коллег, то докторов достаточно. Но это стало понятно только тогда, когда начала интенсивно развиваться онлайн-медицина. Произошло это во время COVID-19, когда ветврачи были вынуждены перейти на дистанционную работу. И тот опыт показал, что телемедицина может быть очень эффективным инструментом в работе с регионами. На сегодняшний день онлайн-работа — это существенная часть моей деятельности. Зачастую я работаю как раз через таких врачей, которые находятся в регионах и являются руками и ушами, работая с пациентом «на земле».

— Сколько процентов занимает онлайн в вашей работе?
— Мою работу можно разбить на четыре части, каждая из которых занимает по четверти. Это образование, приём в клинике, руководство клиникой и онлайн-пациенты.

— Как за последние лет 15–20 ветеринарная эндокринология поменялась в мире и в России?
— Ветеринарная медицина в России развивается семимильными шагами, и эндокринология не отстаёт. Отрасль за последние 15 лет сделала гигантский скачок вперёд. Это касается и лечения эндокринных заболеваний. В мире нет такого прорывного движения, как в России, потому что российская ветеринария очень долго отставала от мировой медицины.

— Эффект низкой базы…
— Верно. В начале 2000-х отечественная ветеринария отставала от мировой лет на 40, а потом очень мощно рванула вперёд. Сейчас российская отрасль на уровне не худшем, чем мировая ветеринария.

— К чему сейчас нужно стремиться в России? Чего не хватает в плане специализации?
— Не хватает специального образования. Всё, что может получить специалист, ограничивается самообразованием. Возможно, интернатура откроет в этом вопросе определённые перспективы, но пока это достаточно сырой, пилотный проект.

— Общий уровень выпускников вузов меняется?
— Меняется. В лучшую сторону, но очень медленно. Хотелось бы прорыва, а есть только маленькие улучшения.

— Существуют ли у сообщества рычаги влияния на вузы, которые могли бы ускорить эти изменения?
— Я не буду об этом рассуждать, потому что не знаю хорошо бюрократическую машину вузов. Раньше у меня было очень поверхностное представление о том, что в системе образования просто никто ничего не делает, поэтому ничего не происходит. Но, погрузившись в эту систему, я поняла, что ошибалась. Всё гораздо сложнее, чем может казаться на первый взгляд. Система образования представляет из себя очень тяжёлую, трудно раскачиваемую машину. И моих знаний однозначно не хватает, чтобы компетентно об этом рассуждать.

—У вас не было опыта работы с вузами, не считая такового с ДГТУ?
— С ДГТУ будет первый серьёзный опыт работы. Ранее меня звали в качестве приглашенного лектора почитать лекции для студентов.

— Насколько это было успешно и полезно?
— Для меня это было очень полезно: я нашла в вузе нескольких сотрудников для клиники. Для студентов, очевидно, тоже: услышав и увидев вживую ветеринарного врача, который занимается толковой медициной, они воодушевились и решили, что неплохо бы им пойти работать с мелкими домашними животными. И даже несколько человек, которые таким образом попали в профессию — это уже успех, я считаю.

— Зачем вы так много занимаетесь образованием?
— Когда я пришла работать в ветеринарию мелких животных, то поняла, что меня от настоящего врача отделяла огромная пропасть незнания. Чтобы улучшить свой уровень образования, я занялась образовательными проектами. Если хочешь чему-то научиться сам, иди учить других, поскольку в этой ситуации тебе неизбежно нужно держать руку на пульсе. Ты несёшь определённую ответственность перед другими врачами, нужно быть в курсе событий, отслеживать новости, новые достижения.

И по этой же причине я пошла в интернатуру. В какой-то момент я осознала, что мне не хватает базовых знаний в области физиологии, анатомии, гистологии. У меня возникло желание параллельно с работой пойти учиться в медицинский вуз, но потом появился проект интернатуры, и я поняла, что могу совместить приятное с полезным.

— Постдипломное образование в России находится на должном уровне или ему чего-то не хватает?
— Оно на абсолютно должном уровне. Я знаю огромное количество прекрасных специалистов, которые преподают в ветеринарной медицине. Но постдипломное образование находится, к сожалению, не в том месте. Оно привязано к частным ветеринарным клиникам, и малое количество проектов имеет связь с крупными вузами. Качество при этом хорошее, потому что оно определяется уровнем врачей, работающих в образовательных проектах. Но в идеале этим должны заниматься университеты.

— В большинстве российских вузов нет базы…
— Да, и это то, что предстоит менять. Но самое главное — это стремление учиться самому. Человека, в принципе, невозможно чему-либо научить. Ему можно помочь, но учиться он будет сам. Поэтому какие бы образовательные опции нам ни предоставлялись, какие бы новые перспективы по образованию перед нами ни открывались, самообразование остаётся первостепенным.

— На сайте клиники, в которой вы работаете, на вопрос об уходе специалистов из профессии вы отвечаете, в частности, что большинство не могут победить в себе лень. Вам приходилось или приходится эту лень побеждать?
— Конечно. С тех пор, как в 17 лет я уехала из дома, мне ежедневно приходится побеждать свою лень. До этого момента родители могли позволить мне с этой ленью жить, но позже это уже не могло продолжаться.

— Какие практические рекомендации по борьбе с ленью дадите?
— Практические рекомендации очень простые: брать и делать. За тебя никто ничего в жизни не сделает, никто твою жизнь не проживёт. Завести себе полезные привычки. У меня, например, таких две: каждый день я хожу в спортзал и перебарываю там себя и ещё читаю книжки вслух, чтобы тренировать свой язык. Когда ты неизбежно начинаешь день в зале, а заканчиваешь неизбежно с книжкой — сейчас я читаю дочке — это немножечко дисциплинирует.

— В чём залог профессионального долголетия в ветеринарии?
— Наша профессия заканчивается, когда теряется интерес. Я работаю с 2005 года и понимаю, что до сих пор не объяла даже 10% того, что можно в ветеринарии освоить. Я не знаю, как можно в этом случае потерять интерес к работе, на всеобъемлющее изучение которой жизни не хватит. Поэтому всем врачам я желаю никогда этого интереса в себе не растерять. Тогда и о смене работы думать не захочется.

— А если человеку было интересно, а потом всё куда-то пропало, значит ли, что он неправильно оценил свои склонности и ему вообще не надо было идти в ветеринарию?
— Причины разные. У кого-то интерес пропадает, потому что он не находит финансового отклика и думает, что незаслуженно мало зарабатывает. В таком случае можно найти другую организацию, в которой эквивалент заработной платы будет соответствовать выполненной работе. Кто-то не находит единомышленников, тогда тоже поможет смена коллектива.

Я знаю немало врачей, которые работали в небольшой клинике, где у сотрудников не было мотивации ставить диагнозы и лечить. Они занимались просто зарабатыванием денег: усыплениями, вакцинациями, кастрациями. Таким докторам достаточно было сменить место работы, иногда переехать в другой город, чтобы всё поменять.

Иногда врачи уходят из профессии, не видя отклика от владельцев животных. Они думают, что люди хотят лечить животных, а сталкиваются с желанием усыпить и с нежеланием тратить деньги. И это демотивирует. Поэтому врачам, которые идут в профессию из-за любви к животным сложнее всего.

А если причина действительно в потере глубинного интереса, то надо менять профессию.

— Вам удаётся мотивировать врачей в собственном коллективе?
— Да, и врачи говорят мне об этом, регулярно дают эту обратную связь. Благодарят за то, что держу их в тонусе.

— Были ли случаи, когда врач хотел уйти из профессии, но вы переубедили его?
— Да, но я никогда не занималась переубеждением как таковым. Я просто работала, и бывало, когда это становилось примером, для врачей. Глядя на меня, они пересматривали своё отношение и оставались в профессии.